Автор: Кучава Светлана

«…мама в черном остается невозмутимой и, кажется,
старается не смотреть туда, где лежит покойник.
Я тоже хочу не смотреть, но не могу.
Я неотрывно гляжу на него, я его изучаю.
С той минуты, как я ни силюсь туда не глядеть,
меня будто держит кто-то за голову и не дает отвернуться, и,
хотя я отвожу глаза, мне все равно везде мерещатся в темноте
его вытаращенные белки и зеленое мертвое лицо»

Габриэль Гарсия Маркес
«Палая листва»

Меня всегда одновременно интересовала и пугала тема смерти. Вид смерти действовал на меня завораживающе. Еще в детстве я часто пыталась разгадать загадку: как живое вдруг становится неживым, и почему нельзя сделать наоборот, запустив обратный процесс и превратив неживое в живое.

Может быть, все это началось с того момента, когда мне в детстве попала в руки книга по судебной и медицинской экспертизе. Особо сильное, незабываемой впечатление на меня произвел вид раздробленного и развороченного человеческого черепа, наполовину снесенного выстрелом из охотничьего ружья. Это ужасало, но, в то же самое время, странным образом влекло и притягивало. Я с содроганием и отвращением захлопывала книгу, но потом вновь и вновь открывала ее на той же самой странице.

В детстве такая моя «особенность» меня не пугала и не настораживала. Я об этом даже не задумывалась. А задумавшись позже, уже во взрослом возрасте, сама себе объясняла это простым детским любопытством.

Потом, лет в 11-12, было посещение египетского зала в Эрмитаже, когда меня буквально приковал к себе вид забинтованного, сморщенного, препарированного и высушенного человечка за стеклом, похожего на цыпленка табака с хрустящей корочкой, который именовался мумией. Родители опасались за мою детскую психику, которую подобное зрелище могло чересчур впечатлить или даже подорвать. Ведь они уже были научены горьким опытом, когда как-то раз принесли домой под Новый год живого гуся, который сначала плавал у нас в ванной, а в последствии был забит, ощипан и запечен в духовке до той самой золотистой, хрустящей корочки. Тогда я долго оплакивала несчастную птицу и наотрез отказалась ее есть. После этого родители твердо укоренились в мысли, что их ребенок, то есть я, личность исключительно ранимая и впечатлительная, и больше подобных экзерсисов с гусями и прочей живностью не повторяли. Поэтому их очень удивило мое настойчивое желание посмотреть на этих царственных, маленьких мертвецов размером с десятилетнего ребенка.

Далее я опять огорошила маму своей просьбой рассказать мне о посещении ею морга во время учебы в медицинском училище. Особенно мне понравилась ее фраза о трупах, плававших в формалине, и то, что маме при этом не было страшно. На меня ободряюще подействовал тот факт, что при встрече с настоящими, немузейными и некнижными мертвецами, оказывается, тоже может быть нестрашно.

Вскоре такая встреча как раз и последовала. Мой «роман со смертью» чуть было не оборвался в связи с кончиной моего прадедушки, гроб с телом которого сутки стоял в нашей квартире. Я не знаю, по какой причине его досрочно забрали из морга. Может быть, считалось, что так принято по славянским обычаям. Но я прекрасно помню ощущение сковавшего меня дикого ужаса и одновременно любопытства, которые я испытывала, когда мне приходилось пробираться по квартире через ту проходную комнату, в которой стоял гроб. Я не могла себе этого объяснить. Я приказывала себе не смотреть на покойника, но взгляд сам устремлялся на заостренный нос и выступивший вперед подбородок, который я все старалась рассмотреть получше особенно после того, как отчим сказал, что в морге прадеда очень топорно побрили и порезали ему весь подбородок. Мама, опять опасаясь за мою неокрепшую детскую психику, отправила меня ночевать к соседке. А наутро меня ждал леденящий кровь рассказ о том, что перед тем как лечь спать, родители оставили в той самой проходной комнате свет. Ночью мама вдруг проснулась и увидела, что свет не горит. Зная стариковскую бережливость прадедушки и его привычку везде выключать свет, она в ужасе стала будить отчима. К счастью, он был не из робкого десятка, т.к. за плечами у него был опыт работы в ЛТП, психбольнице и прочих медико-исправительных учреждениях. Хотя я в точности и не знаю – может быть, ему тоже было страшно, но он встал, пошел в проходную комнату, начал щелкать выключателем и понял, что свет на самом деле выключил не прадед, а энергетики, поскольку в то предперестроечное время «веерные» отключения электроэнергии были таким же обычным делом, как чистка зубов перед сном.

И хоть случай этот оказался вполне тривиальным, но после него чаша весов в моей голове стала склоняться к страху перед мертвецами и смертью в целом.

Прошло время... Став взрослой, я опять начала при случае разглядывать фотографии в газетных и журнальных репортажах об убийствах. Не выключала телевизор и не зажмуривалась, когда по ТВ показывали кадры ликвидации особо опасных преступников, полевых командиров, бандитов, маньяков и т.д.

А еще – я всегда любила ходить по кладбищам. Как мне казалось, там даже запах стоял всегда какой-то особенный, мистический – смесь травы, земли, сырости, прелых листьев. Наверное, это началось опять же с детства, когда меня часто брали на кладбище родители. Кладбище казалось мне тихим, умиротворяющим местом, где можно было просто спокойно посидеть, поиграть на свежем воздухе или даже позагорать в солнечную погоду, пока родители убирали на могилах и поминали умерших родственников. Признаться, я даже любила немного раскапывать могильные холмики. Мне было интересно, смогу ли я докопаться до чьих-то костей... Когда я повзрослела, любовь к прогулкам по кладбищам у меня не прошла. Я с удовольствием бродила по кладбищам тех городов, где мне доводилось бывать – Львова, Пятигорска, Петербурга. А когда я поселилась в Москве на Пресненском валу, то моим излюбленным местом для прогулок стало Ваганьковское кладбище. Исходив его вдоль и поперек, я переключилась на Новодевичье. А когда была в Париже, то очень пожалела, что мне не хватило времени и возможности побывать на знаменитых кладбищах этого города. Как оказалось, в Париже даже существует такой необычный музей – катакомбы, где лежат человеческие кости. Наверное, этот музей похож на древний город Херсонес в Крыму, где об настоящие человеческие кости можно как раз таки споткнуться, что со мной и произошло, когда я бродила по херсонесским развалинам. Естественно, парижские кладбища и музей-катакомбы сразу был включен мною в обязательную программу экскурсий при следующем посещении Парижа.

Когда я гуляла по кладбищам, меня всегда занимала такая мысль: вот жил-был человек, совершал какие-то поступки и, может быть, даже пользовался чьей-то большой любовью и популярностью. И неужели после всего этого он навсегда может просто исчезнуть, уйти в небытие, раствориться? Нет, так быть определенно не может. Наверняка, все умершие люди уходят не в никуда, а именно куда-то, в какую-то другую, параллельную, альтернативную жизнь. Просто большинство из них почему-то не может подать нам знак о том, что они не растаяли, не пропали, а существуют в каком-то другом месте, где им и положено быть после смерти.

Мне кажется, что я получила такой знак после похорон моего отца, когда вышла вечером покурить во двор его дома и мой взгляд случайно упал на то место, где прежде стоял гроб с его телом на фоне натянутого тента. Я стояла на улице довольно долго, и глаза мои привыкли в темноте. И вот на фоне тента я отчетливо различила два световых пятна, которые непонятно откуда взялись там в полной темноте. Я думаю, я не могла ошибиться... В том, что это не была галлюцинация, я еще тверже убедилась после того, когда ровно на 9-й день после смерти отца, в то же самое утреннее время, когда я впервые услышала печальное известие о его кончине, у меня зазвонил телефон. Я подняла трубку и услышала какой-то странный звук, отдаленно напоминавший сигнал факса. Было 8 с чем-то утра, и даже если кто-то мог ошибиться номером, то вряд ли люди в такое время посылают факсы по Москве. Так что у меня не было даже никаких сомнений... А ближе к полудню, когда я готовилась к поминкам, меня скрутила дикая боль в низу живота. Она началась внезапно и долго еще не проходила даже после того, как я приняла обезболивающее. Для меня это было символично – отец умер от онкологического заболевания и долго мучился перед смертью.

Я никогда не могла понять, как люди решаются на кремацию своих умерших близких. На мой взгляд, это абсолютно противоестественно нашей культуре и ментальности. Словом, не наше это.. Мне кажется, предавая тело своего умершего близкого человека кремации, ты теряешь последнюю связь с ним и обрываешь ту последнюю связующую ниточку, за которую хоть как-то можно ухватиться, когда человека уже нет с тобой рядом. При погребении же умерших в землю мы хотя бы имеем возможность прийти к ним на могилу. Для меня такая возможность всегда была сродни своего рода общению. Пришел – и как будто бы навестил, поговорил, пообщался. Все-таки после человека всегда должно оставаться что-то кроме памяти и фотографий – что-то более ощутимое, материальное, за что можно зацепиться взглядом, мыслью. Для меня это – кладбище, могила, последнее земное прибежище ушедших от нас людей. Мне бы было очень тяжело, если бы я никогда не смогла прийти на могилу к своему отцу, бабушкам, не смогла бы с ними поздороваться, выкорчевать выросшие на их могилах сорняки, да и просто постоять и помолчать, вспоминая, какими они были при жизни. Еще, наверное, кладбища и могилы нужны для того, чтобы ты осознал и выкрикнул во всеуслышание одну простую истину: «Люди, любите друг друга, чаще встречайтесь друг с другом при жизни, ведь все так скоротечно и после смерти это уже невозможно!» По крайней мере, мне еще ни разу не удавалось увидеть кого-либо из своих умерших родственников или знакомых наяву и во плоти, а только лишь во сне. Причем, это всегда были исключительно вербальные и визуальные контакты – когда во сне я просто видела их и говорила с ними. Почувствовать умершего человека во сне «на ощупь» мне удалось всего лишь однажды. Вскорости после смерти и кремации мужа моей подруги мне приснился сон, как будто я встречаю его счастливым, улыбающимся, умиротворенным … и живым. Я была сильно удивлена и поэтому сказала ему: «Боже мой, ты все-таки живой! Как же ты нас всех напугал!» И добавила, чтобы удостовериться в том, что он живой: «Можно тебя обнять?» Он все с той же счастливой улыбкой двинулся мне навстречу, широко распахнув объятия, и я ощутила, что обнимаю что-то живое, теплое и материальное. Это было очень удивительное чувство – обнимать человека, плоть которого уже просто не существует ни в каком состоянии – ни в живом, ни в мертвом...

Когда в прокат вышел новый авторский фильм Мела Гибсона «Апокалипсис», я услышала о нем много отрицательных отзывов, которые, в основном, сводились к тому, что режиссера обвиняли в излишней натуралистичности и смаковании садистских наклонностей индейцев майя, которые, оказывается, в деле пыток и превращения человеческого тела в фарш были большие мастера. Именно по этой причине я сознательно отказалась от просмотра «Апокалипсиса», хотя к Гибсону отношусь с большим уважением еще со времен его «Храброго сердца». И вдруг как-то раз вечером я случайно включаю телевизор и попадаю не на что иное как на «Апокалипсис» и. .. смотрю его почти от начала до конца не в силах оторваться, несмотря на многочисленные на самом деле душераздирающие подробности жизни южноамериканских индейцев до прихода Колумба. Сказать, что я удивилась самой себе,– это не сказать ничего.

Как-то раз мне в руки совершенно случайно попала детская книга про древний Египет, большой кусок повествования в которой был уделен пирамидам, саркофагам, мумиям и, собственно, самому процессу мумификации. Книга эта была куплена мною в подарок для сына моей подруги. Но я просто сама проглотила ее от корки до корки, особенно пристально вглядываясь в иллюстрации, на которых была изображена последовательная процедура превращения умершего человека в мумию. Цикл повторился? Я вернулась на тот же виток спирали, на котором была в 11-12 лет? Почему же меня так привлекает тема смерти? Она ищет меня или я ищу ее?

Наверное, наше желание контакта друг с другом вполне взаимно, потому что, начиная с 2007 года, смерть стала регулярно назначать мне свидания. Она как бы все время напоминала мне: «Не забывай, я здесь, я рядом!» Раньше смерть была для меня чем-то гипотетическим, отдаленно возможным, но потом она стала проходить слишком близко от меня, задевая меня напрямую. В 2007 году ушел отец. А 2008 год был вообще урожайным на смерти. Одна за другой ушли две моих бабушки, потом, совершенно неожиданно, муж подруги.

Мне всегда казалось, что бабушки будут жить вечно. Что они все время будут сидеть в своей комнате, ссориться и мириться, предаваться воспоминаниям молодости, засыпать за чтением книг и газет, всегда вставать первыми по утрам, когда все еще спят. К этому привыкаешь, как к чайнику на кухне. А привыкнув, перестаешь замечать, не обращаешь внимания. Но зато когда вдруг это утрачиваешь, то начинаешь испытывать сильный дискомфорт – как будто ты лишился чего-то привычного, повседневного, но так необходимого.

На похороны одной бабушки я не приехала – не сложилось. На похороны второй я попала, надеясь застать ее живой. Она умерла, когда я летела на самолете. Мне не хватило каких-то полутора часов. И как я не заметила ее на небе... Прилетев, я уже увидела ее накрытой с головой покрывалом. Стояло жаркое южное лето. Похороны были назначены через два дня. Раньше мама с отчимом не укладывались, да и на кладбище были проблемы с рытьем могил. Встал вопрос, как сохранить тело. Отчим планировал все сделать сам – как с первой бабушкой. Мама уже накупила одноразовых перчаток. У соседей взяли межкомнатную дверь. Дверь эта передавалась из дома в дом, когда в доме появлялся покойник. Оказывается, тело очень удобно размещать на двери как на ровной и гладкой поверхности, чтобы придать ему правильное положение. Но отчим при всей своей подкованности в этих вопросах был отнюдь не волшебник. Жара и мухи могли сделать свое дело. Особенно все осложнялось тем, что у бабушки перед смертью началась гангрена. Обращаться в морг маме с отчимом при их извечном безденежье было накладно, поэтому они решили оставить бабушку дома до похорон. Но я не хотела, чтобы с ней так поступали. Меня мучило жуткое чувство вины за то, что я мало сделала для бабушки при жизни. Поэтому я очень хотела отдать ей последнюю дань уже после ее смерти и сделать все, что было в моих силах, чтобы достойно проводить ее в последний путь. Я насиловала телефон морга, пока не услышала на другом конце провода расслабленное «аллё». Да уж, морг – видимо, это очень подходящее место для расслабления. Однако, ответ из морга был не сильно обнадеживающим. Морг мог взять на себя только роль хранилища. Да и то, как мне объяснили, температура в камерах морга поддерживалась на уровне нижней полке в холодильнике, чего для летней жары было совсем недостаточно. Кроме того, заниматься телом должным образом в морге никто не собирался. Спорить и качать права в маленьком южном городке было бесполезно. Зато мне охотно предложили услуги местного паталогоанатома с прозаическим именем Иван Иванович, который, как выразились в морге, делает все просто супер. Но и берет он за свои услуги соответственно – дороже, чем в морге. Брал он всего три тысячи. Хотя у мамы с отчимом не нашлось и этих денег. Но даже если бы мне сказали «десять тысяч», я бы все равно согласилась – я не хотела, чтобы бабушка страдала даже после смерти, хотя говорят, что мертвым уже все равно... Иван Иваныч был действительно мастер своего дела. Он приехал четко в обещанное время с набором инструментов, предварительно попросив заготовить для него лишь полиэтиленовую пленку и ненужные тряпки. Когда он вошел в комнату бабушки, то сказал нам, что на это лучше не смотреть, он сам со всем справится, и плотно прикрыл за собой дверь. Через час с небольшим он вышел из комнаты все такой же невозмутимый, взял деньги, вежливо попрощался и уехал. Я была шокирована тем, что для этого человека такая работа в порядке вещей – ведь он так же выезжает к клиентам на дом как парикмахер, уборщица, массажист…Да, патологоанатомы – люди загадочные. Перед ними стоит снять шляпу. Я поражаюсь, как после выезда к «клиентам» они продолжают жить нормальной обычной жизнью – есть, спать, просто существовать в нормальном режиме и быть в ладах с собственной психикой. Я бы, наверное, на месте этого Ивана Иваныча уже давно спилась – уж точно бы по бутылке после каждого выезда выпивала... Но, надо отдать должное Ивану Иванычу, бабушка после его визита выглядела достойно. Именно этого я и хотела. Первый раз после смерти я увидела ее только тогда, когда Иван Иваныч завершил свою работу. Как же он преобразил ее! Это был точеный профиль, белоснежное лицо, аккуратно надетая одежда. Даже в последние годы жизни она выглядела явно хуже.. Единственными следами пребывания Ивана Иваныча в доме кроме чудесного преображения бабушки были несколько черных мусорных пакетов, которые он нам наказал сжечь. Оказывается, технология была довольно проста – Иван Иваныч занимался отнюдь не бальзамированием, а выкачиванием из тела крови при помощи специального аппарата, похожего на большую брызгалку для комнатных растений. Такая процедура гарантировала сохранность тела в течение пары-тройки дней. Содержимое аппарата периодически выливалось в пакеты, заполненные тряпками.. Поэтому лицо бабушки и поразило меня своей чистотой и белоснежностью. Что тут говорить, перед сжиганием пакетов мы с отчимом выпили полбутылки водки и выкурили полпачки сигарет – ведь мы сжигали часть бабушки.. Я поняла, что горе действительно сближает.. После магических действий Ивана Иваныча бабушка действительно пролежала в целости и сохранности до самых похорон.. Деньги свои он отработал честно..

Потом, через полтора месяца, умер муж подруги. Ему было всего лишь немного за сорок. Перед смертью он полностью ушел в себя, увлекся эзотерикой, Индией, медитацией. Многие были уверены, что он ушел потому, что завершился его земной путь, и ему здесь стало просто нечего делать, нужно было переходить на уровень выше.. Подруга сильно горевала и от горя тоже стала придерживаться такой точки зрения. До сих пор во сне она получает от него в подарок рододендроны… Думаю, что она счастлива хотя бы во сне. Это помогает смириться с потерей.

А потом умерла я... То есть я как бы жила, но механически, как оболочка. Просто выполняла набор каких-то функций по заданному алгоритму. И ела, и пила я тоже механически наподобие дозаправки – вкуса я просто не ощущала. Это было странно и непонятно – мне не хотелось жить, но меня удерживала маленькая жизнь внутри меня. А у меня не было совести и сил отказать этой маленькой жизни в существовании. Я понимала, что я не вправе это сделать. Не могу, не должна. Еще была одна маленькая жизнь рядом, почти на семь лет старше той, другой жизни. Наверное, я очень ответственный человек, и именно ответственность за эти две жизни не дала мне принять полностью мертвое состояние. Я понимала, что кроме меня этими двумя жизнями по большому счету никто не будет заниматься. А принять другое состояние зачастую очень хотелось. Я ощущала себя трухой, у которой все чувства – зрение, осязание, обоняние – существуют как бы отдельно от меня самой. У меня не было ни веры, ни надежды, все обратилось в прах. Самой себе я казалась ничтожеством, мне даже было себя не жаль. А жаль было чего-то утерянного, растоптанного, упущенного. Мне казалось, что весь мир сузился до размеров булавочной головки, и значение имеет лишь мое несчастье. Я мало на что обращала внимание кроме этого. Моя жизнь казалась мне похожей на какой-то дурацкий сериал, только про меня саму. И не было возможности переключить канал или просто выключить телевизор, каждая серия была как будто в принудительном порядке. Мне казалось, что я сойду с ума. Я все время думала, думала, думала о своей беде и не знала, как остановиться. Я думала о ней везде – дома, на улице, в автобусе, в магазине. Если бы у меня была возможность, я бы сама отключила в своем мозгу эту кнопку, отвечающую за способность думать. Но я не знала, где найти эту кнопку. Еще хотелось снять голову с плеч и прочистить ее ершиком. Но я не знала, в каком магазине продают такие ершики… Из-за своей неуемности и доставшемся в наследство от отца извечном стремлении докопаться до истины я узнала слишком многое и не смогла потом справиться с тем, что я узнала. А маленькая жизнь толкалась, пиналась, напоминала о себе. Другая, почти семилетняя жизнь тоже была очень активна, задавала кучу вопросов, требовала к себе много внимания. Может быть, эти две жизни и были МОЕЙ ЖИЗНЬЮ?

Вернуться на страницу автора

Ключевые слова

(в разделе Авторы)